* * *
Снег шёл, не прерываясь, столько дней, что стал для нас всех ближе и родней.
Всё завалил, засыпал, заволок: траву и небо, пол и потолок, и старую неумершую боль, и новую несыгранную роль, и половинку чистого листа, дверей закрытых сжатые уста - аптек, больниц, театров и кофеен...
Снег ждал, что будет новая глава в неотвратимой Книге Волшебства - от Марка, Иоанна и Матфея.
Но... он растаял, высох и пропал. Закончился его январский бал.
И будет помнить мёрзлая земля
Его бескровный след – до февраля.
* * *
Прошли времена, когда каждый был юн и влюблён,
А нынче живёшь, ненавидя весь мир оголтело.
Мой принц заблудившийся так и не стал королём.
А если бы стал – мне какое до этого дело?
Ты умер на сцене, мой старенький век-лицедей.
А новый осклабился: "Ты ещё здесь, дорогая?"
Все годы спешила, рвалась, спозаранку детей
Тащила под снегом в какую-то тьму тараканью.
Теперь не спешу. Дети выросли. Звёзды в окне.
Как в детстве, следы в запорошенной снегом аллее.
Раз, может, на двести хватило бы времени мне:
Пройтись не спеша. Оглядеться.
Но я не умею.
* * *
В душе всё чаще темнота
И пустота всё ближе к телу.
Наверно, я уже не та,
Кем в молодости быть хотела.
Мне жаль, что всё пошло не так:
Никак, по замкнутому кругу.
Оказывался даже враг
В сто раз нужней и ближе друга.
Теперь я разгляжу, простив,
В обоих отблеск благодати.
Тот, душу вяжущий, мотив
Нахлынет – кстати и некстати.
Я осторожно допылю
Своей дорогой-недотрогой.
Не любящих меня, ей Богу,
Я, как сумею, долюблю.
* * *
Сезон виолончелей и альтов
За медными наступит духовыми.
Ты встретить и любить меня готов
Над тучами своими грозовыми?
Там, у тебя, не страшно. Здесь страшней –
На шарике растрескавшемся нашем,
Не зная, сколько месяцев и дней
Осталось, улыбаемся и машем.
Недолго на земле продлится тишь.
Сезон ударных будет нескончаем.
Но слышу, как, вздыхая, ты грустишь.
И ты услышь мой шёпот: я скучаю.
СТРЕКОЗА
Запрягу стрекозу,
С ветерком увезу
Всё, что было, – с тобой или без.
И летит стрекоза,
Голубые глаза,
В моей юности сказочный лес.
Там лохматая ель,
Травяная постель,
Вдоль тропинки – ушастый лопух.
Ночь течёт по плечам,
Я в лесу – по ночам,
Чтоб костёр мой во тьме не потух.
Пронеслась стрекоза.
Разлилась бирюза
И наполнила воздух густой.
Я бы всё отдала
За прозрачность крыла
И свободу парить над водой.
* * *
Брожу по разным городам,
По королям, князьям и дожам.
Брожу по собственным годам,
В которых всё одно и то же:
Мечты, похожие на бред,
Дожди, безденежье, рутина...
Недосчиталась стольких лет,
А внешне – будто накрутила
Себе пробег. Зачем, к чему?
Теперь я сяду над оврагом
И ноги вытяну во тьму.
И мне опять приснится Прага.
* * *
Ноябрь – девятый в том календаре, который позабыт и канул в лету. Ты говоришь, что мне идёт каре. Я говорю: "Карету мне, карету!" Перетерпеть осенний этот мрак и вылезти наружу из туннеля – нельзя никак. Пока совсем никак. Пока убито время на дуэли.
Налей в стакан горячего вина – оно холодным будет только летом. Есть в ноябре особая вина, доступная смирившимся поэтам. Глотни и ничего не говори: всё сказано давно и между прочим. Нам остаются только ноябри. И выход из туннеля заколочен.
* * *
Нам в утешенье Бог послал весну.
Она давно маячила вдали.
За пёрышко зелёное тяну
Стишок из мёртвой, вымерзшей земли.
Стишок – пустяк. О птицах и котах,
О солнечной полоске на стене,
О том, что в мире будет только так,
И радость беспричинная во мне.
Пока со мною все, кого люблю,
И всё, и вся, и небо, и река,
Я каждый миг, на сердце грея, длю.
Зелёным тонким пёрышком строка,
Старательная, тянется к окну.
Потом покорно ляжет на листы.
В наш ад Господь опять послал весну,
Чтоб на мгновенье дух перевести.
* * *
Я вечно что-то делаю не так,
Как будто в домино "шестёркой" - "пусто"
Равняю. И судьбы моей чердак
Скрипит дверями Маркеса и Пруста,
Которых я читаю, но не чту.
(Бывает ведь... меня же тоже кто-то!)
Подкладывать к шестёрке пустоту –
Что к паузе томительную ноту
Привязывать, не слыша тишины,
Не чувствуя мелодии печали...
Я вечно разрушаю чьи-то сны,
От хрупкой яви их не отличая.
Сажусь к уже погасшему огню,
Ловлю его последний отблеск тонкий...
Я больше никого не догоню
В непостижимой дикой этой гонке.
* * *
Когда я доживу до одиночества,
Мне будет вспоминаться всё подряд:
И января серебряное зодчество,
И узеньких ступенек звукоряд,
Следы – друзей, давно ушедших в прошлое,
Умчавшихся по радуге котов...
Я стану одинокой и заброшенной,
Как память неисписанных листов –
Осенних, жёлтых. Выметенных из дому
Заслуженной метлою – прочь и прочь.
Всё будет только так, как было издавна:
За летом – осень. День сменяет ночь.
Уже давно в гаданья и в пророчества
Не верю. Только в ветер и в листву.
Когда я доживу до одиночества...
Конечно, если только доживу.
