* * *
Нас Клод Моне с тобой задумал,
взяв в подмастерья светотень.
Как дама с зонтиком зайду я
в твой зыбкий и невнятный день.
Всю многоликую палитру
полутонов мы обновим,
лишь никогда не опалит нас
безумным цветом огневым,
не переплавит – что поделать,
тут изначально стиль иной,
но в бликах всех несовпадений
ты будешь искренен со мной.
В той бессловесности явлений,
где мимолётен каждый штрих,
где никаких определений,
как и пределов никаких.
Как нежно на ключицу ляжет
прядь растрепавшихся волос,
но ни к чему нас не обяжет
то, что ничем не назвалось.
Нас повезёт по кругу пони –
какой изящный узкий круг!
И я, конечно, не запомню
не тронувших поводья рук.
Вот если бы скакун горячий –
не пони, то, сдаётся мне,
сюжет бы строился иначе.
Но не забудем: Клод Моне
нас в спешке гения придумал.
И, видно, мимо всех дверей,
как дама с зонтиком, пройду я
по жизни солнечной твоей.
* * *
Я – созревший одуванчик
на подкошенном стебле.
Стол, комод, трюмо, диванчик
и Кандинский на стене.
Дом без вёсел – словно лодка,
на которой плыть нельзя.
Почему-то мне неловко
посмотреть тебе в глаза.
И бывает ли яснее
невозможность вечных чувств?
Ну, смелее – дунь сильнее:
я по свету разлечусь.
* * *
Если хочешь – взлетай: буду небом.
И водою я буду и хлебом.
В безрассудстве своём непокорном
если хочешь расти – буду корнем.
За удачей отправишься следом –
буду верным твоим амулетом.
Если всё, что имел, проиграешь –
сотворю из соломинок рай наш.
Всё бесцельно с тобой и бесценно.
Если хочешь – играй: буду сценой.
Если мы уцелеем с тобою
в лаве времени – стану судьбою.
Все твои откровенья и тайны
свято буду хранить, неустанно.
Если хочешь уста – буду телом.
Если хочешь оставь – буду тенью...
* * *
Дуют ветры, слетает листва с берёз.
Этой осенью небо расскажет мне,
что ты всё потерял, только дар сберёг
мои губы бессонные пить во сне.
Непредвиденной страсти бессменный жанр.
Сладу с этим безумием сладким нет.
В лабиринтах ночи блуждает жар
первозданный – только прильнёшь ко мне.
Прошлой памяти медленный переков –
новый воздух и свет сообща творим.
И душа выходит из берегов,
подплывая к зрачкам твоим.
* * *
Ты в театре бытия мне свет включил –
ввысь вознеслась душа из будней, как из клети.
И вот уже несёт от юности ключи
воздушная Суок – через столетье.
А звёзд пчелиный рай нам взглядом не объять,
когда восходит ночь на сцену, как наитье –
и действие судьбы торопится опять
за призрачную грань земную выйти.
Себя сыграть позволь мне с чистого листа,
взболтать словесный яд в сосуде пьесы хрупком.
Пока горит свеча любимого лица –
и жизни бесконечна самокрутка.
* * *
Я приложу тебя к себе –
не по закону, не по праву.
Как к драгоценности оправу –
я приложу тебя к себе.
Я приложу тебя к себе –
как к крови тайную отраву,
как к своеволию управу –
я приложу тебя к себе.
Ещё – как белый снег к полям.
К душе – нечаянную радость.
Как нож, что делит пополам –
на грех и святость.
Как пламя – к гаснущей свече.
Как дождь – к засушливому лету.
И как вопрос к тому ответу,
что объясняет суть вещей.
Я – не твоя. Ты – только мой.
Ко мне таинственно приложен,
как к ране – бинт. И как клеймо
навеки – к коже.
* * *
Ах, это совсем не то,
что можно, как брошку, выкрасть,
легко разложить в лото
и в карты случайно выиграть.
Не то, что начнёт кружить,
как вальс с чаровницей некой.
Не то, что, как крепкий джин,
в крови растечётся негой.
Не то, что в скрещенье лбов
голубки наворковали.
Поверь, ни одна любовь
на свете – без наковальни.
Из этих и я племён –
бессонных безумцев беглых –
такое на нас клеймо,
прошедших сквозь это пекло.
Как кровь, потечёт из вен
измен исступлённых братство.
Поверь, ни одна из вер
на свете – без святотатства.
* * *
А в этом доме мы с тобой
когда-то обнялись впервые.
И так же несудьба с судьбой
слились в те полдни грозовые.
Весны свирель, метели вой –
нам целой жизни было мало.
И я колючий свитер твой,
как безнадёжность, обнимала.
А в этом доме чиж и червь
все эти годы вместе жили.
И мы – не связаны ничем –
едины и нерасторжимы.
А в этом доме – за чертой
кладбищенской иль колыбельной? –
сны плыли белой чередой,
снега ложились пряжей белой.
А в этом доме (ты считал
не убивают холостыми?)
такая полная тщета,
которой только счастье – имя.
* * *
Отыграны старые пьесы – не учатся новые роли.
Сезон наваждений окончен, и в театрике выключен свет.
И можно, конечно, уехать куда-то ещё на гастроли,
но лень паковать чемоданы и сил путешествовать нет.
Брожу по заброшенной сцене, где краски сошли с декораций.
Лишь память являет обрывки из ярко отыгранных лет.
И можно, конечно, собраться и можно опять постараться
создать походящую труппу, но сил репетировать нет.
Как тихо. Без времени сутки устало куда-то плетутся.
Я выйду во двор, не смывая навеки прижившийся грим.
Но если случайный прохожий окликнет – чудес амплитуда
опять бытие раскачает, пока о любви говорим.
* * *
Поменяется местами не спеша
с декабрём апрель – по солнечным крупицам,
и поселится в тебе моя душа,
как в скворечнике щебечущая птица.
Суть весны – любовной новизны –
году календарному перечит.
Будет много шума и возни
в доме, чей уклад не безупречен.
Но зато запомнят, как ты пел
серенады мне – балкон и ставни.
Поцелуев нежная капель
будет по уставу – неустанна.
Мне не надо ехать за моря.
чтобы невзначай с судьбы не сбиться.
В хлопотах с тобой душа моя –
вольная, прирученная птица.
* * *
Солнце не жалеет сетей –
ловит ими город с утра.
Мы напоминаем детей,
что ушли тайком со двора.
И домой пора бы давно –
азбуку смиренья учить,
но сегодня нам суждено
встать под золотые лучи
Возрожденья – тайных послов
Вечности к себе залучить.
В сети нас поймает любовь –
раны пустоты залечить.
Неразлучность наших теней
ляжет на холсты площадей.
Колдовских разнеженных дней
светозарность – жизнь, пощади!
Душу встреч таких недочёт
опалил, но нынче – вот, пей:
мёдом сквозь Firenze* течёт
всей Вселенной нежность – к тебе.
* Флоренция (итал.).
* * *
Жили без пожаров и вот –
видно, наше время пришло:
как на солнце двух муравьёв,
лупою любви нас прижгло.
Может быть, меня – жарче чуть,
но и ты сгораешь в ночи –
что за наваждение чувств,
чьи проделки, происки чьи?
Крылья как подрезать костру,
если до беспамятства люб?
В лупу на тебя не смотрю:
страсть – вне посягательства луп.
Жили друг без друга – и вот
два чудных смешных муравья
под смертельный солнечный свод
безрассудно встать норовят.
* * *
Я вышла из музея бытия
на солнце флорентийское – на волю
объятий, и меня качал на волнах
твой дерзкий взгляд – без вёсел, без руля.
От всех, ушедших в Вечность, мастеров
с художником живым сбежала в сказку,
где мы, мгновений смешивая краски,
писали самый лучший из миров –
любовь, и Ренессанс души моей
провозглашал и грустью, и весельем,
что жизнь цветёт неистовством весенним
и старится в музейной тишине.
