* * *
Было б странно, если б не вы
родились на брегах Невы,
А судьбой был вам случай дан
жизнь прожить у реки Эридан.
Может вам бы хотелось, чтоб стены
дома вашего слушали Сену?
Я же слышал – из множества стран
та вам ближе, где спит Иордан...
Время – тлен! Но любовь к поэту
не позволит вам кануть в Лету...
ОНА – ВОДА
Она – бурлящая вода
в необозримой чаше моря:
то в мире с берегом, то в ссоре;
то льнёт к нему, то бьёт волна…
А то в двустворчатой горсти
ракушки из моих ладоней
смиренной затихает соней,
а то стремится обрести
свободу –
но не покорится,
а между пальцев просочится…
И не пленить, и не обнять,
и жажду ею не унять,
сколь неподвластна –
столь прекрасна:
смотреть – смотри,
а плыть опасно…
МАРИИ
Мне была как сестричка –
честная католичка
щебетала, как птичка,
а зажглась, словно спичка...
Но роман наш – привычка.
Пожелтела страничка...
Как от сердца отмычка –
там, на левом, ресничка...
Загадай желание.
Я знаю их все...
ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ И ШЕСТЬ
Много ли нужно человеку, чтобы ощутить тепло?
– Достаточно всего лишь тридцати шести и шести…
(Из спектакля театра Ленком «Всё оплачено»)
Осень поздний роман листала,
и, сжигая его дотла,
слёзы серых дождей глотала,
и ждала в ноябре тепла:
ей хотелось ещё погреться
у костра золотых надежд
и в парадный наряд одеться
из багряных своих одежд.
Но без этих гламурных платьев,
без костюмчиков «от-кутюр»
мы спасались с тобой в объятьях
от осенних температур.
И пусть в доме продрогли трубы,
и в постель неприятно лезть,
я, твои ощущая губы,
ощущал – тридцать шесть и шесть…
Сколько нужно тепла для счастья,
чтобы души нам отогреть,
чтобы целого обе части
в мире жить могли и стареть?
Улеглись понемногу страсти,
и прощённых обид не счесть…
Нас от многих бед и несчастий
сберегли тридцать шесть и шесть.
И пусть прежней любви не стало,
и был холоден я:
– Прости,
но и мне не всегда хватало
этих тридцати шести и шести.
А внезапное осознанье
посетит, как благая весть,
что в озябшей тиши мирозданья
есть твои тридцать шесть и шесть.
Вот растрогался день – и в слёзы…
Дождик капли разбил о жесть.
Пусть прогнозы сулят морозы –
греют нас тридцать шесть и шесть.
По шершавой траве и ржавой
отзвенит «с клёнов листьев медь»,
длинной нотой второй октавы
будет город всю ночь шуметь.
Утром, в тон ему, хрип усталый
выдаст ветер-саксофонист,
и ладошкой своей пятипалой
мне помашет осенний лист.
Я, его провожая взглядом,
понимаю: ты где-то здесь,
ты звонишь, это значит – рядом
есть твои тридцать шесть и шесть…
Значит, есть…
РАССКАЗ НИ О ЧЁМ
Она жила в облаках из снов,
она питалась нектаром цветов
и понимала язык деревьев,
зверей и птиц;
казалась, но не была простой,
и, поднимаясь над суетой,
взлетала прямо к солнцу –
к лучам золотых ресниц.
А он ночами писал стихи,
дарил конфеты, цветы, духи.
Он все соблазны оставил в прошлом
и все грехи.
И ждал, что чудо произойдёт:
она, конечно, его поймёт,
и всё надеялся, что вот-вот,
что вот-вот...
Но равнодушно плелись года,
стало ясно, что всё – ерунда.
Утекла вода,
да к тому же ещё тогда.
Прохладным выдался месяц март
и подморозил былой азарт.
Март будто спутал колоду карт
навсегда.
-----------------
Может, день прошёл, может, год...
Она по-прежнему там и живёт.
Ну, а он изучил язык двух её котов.
И, друг у друга бывая в гостях,
они мурлычат о новостях
и вместе смотрят куда-то в небо,
на облако снов.
Вот такой рассказ ни о чём,
а снега потекли ручьём...
И года его – дурачьё –
побежали прочь.
Не для них наступает ночь.
Им уже ничем не помочь:
мудрым, но одиноким,
таким, как и вы,
точь-в-точь.
Вот и всё.
Жизнь, как прежде, –
ни то ни сё.
И несёт
вихрем времени колесо.
Не спасёт
ни звонок, ни удар в набат.
«Всё пройдёт» –
так философы говорят...
ПОЛУЯВЬ И ПОЛУСОН
Полусухое лето, как шампанское:
то дождь, то солнце, то темно, то свет...
Погода исключительно британская,
а, впрочем, солнца там почти что нет.
Полусухие губы, полувлажные
и неопределённые на вкус…
Её поступки девственно отважные,
как змия искусителя укус.
И ночи, до обидного короткие,
в которых раствориться и пропасть,
а поцелуи нежные и кроткие,
и странно, что не угасает страсть.
Полухмельная жизнь и полутрезвая
любовь, как чарку, мне преподнесла,
по сердцу полоснула, будто лезвием,
вот только от похмелья не спасла.
И время то бежит, а то не движется,
и жизнь – как полуявь и полусон,
но всё отчётливей,
всё очевидней слышится
судьбы-злодейки то ли хохот,
то ли стон?!
Глотками жадными,
почти нетерпеливыми,
я пью вина перебродивший сок...
Дни убегают прочь девчонками игривыми…
Продлись мгновение,
позволь ещё глоток.
Жизнь удаляется шагами торопливыми…
– Постой, давай хотя б на посошок...
* * *
Когда не будет света,
когда наступит ночь,
когда уже поэту
тоску не превозмочь,
и не к чему стремиться,
а что писалось – зря…
Попробуй просветлиться
под душем фонаря,
чтоб ждать судьбы ответа,
промокнув в луже света…
НОКТЮРН
В полночь я выхожу на балкон,
где рождаются стихотворенья.
Ночь – бездонный чернильный флакон,
в нём я черпаю вдохновенье.
Там отчётливо звёзды видны,
их бессонница где-то включает
и лимонную дольку луны
подаёт мне к вечернему чаю…
Млечный путь напорошил снегов –
и мерцают кристаллы в граните…
Эту звёздную россыпь стихов
забирайте с собой и храните.
ХОЛОДНО
Рас-стояние: вёрсты, дали...
Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это – сплав...
М. Цветаева
Холодно нам:
тебе – там,
мне – здесь.
Мир разобщён,
разделён весь.
Мир разграничен
на ты – я
и ограничен
длиной дня.
Мир опрокинут:
в нём верх – низ.
Нам не откроют
въездных виз
в край, где так буйно
цвела сирень...
Мертвенно-бледный
стоит день.
Нам не пробиться
сквозь плен
стен.
Струнами – нервы...
Клубок вен.
Птицами в клетке
не петь – выть.
Нас – неделимое –
раз-делить...
Может, когда-нибудь
где-нибудь
пересечётся
с тобой путь?!
Или вот так
коротать век?
Мертвенно-бледный
лежит снег...
И хоть всего
в двух часах езды –
поздно. Прошло.
Сожжены мосты.
*****************************************************************
