Мне сорвали рубаху и рубище дали,
Мои ноги в керзу сапогов обували.
Я стрелял по живому, но смысла не ведал,
Я пять лет по окопам Любви не обедал.
Только мусор и пепел – больные пейзажи
Стали руки черны от траурной сажи.
Стало пусто в зрачках от распахнутой боли,
Но душа моя плачет и требует воли.
Ей лететь чистым небом, любовью умыться,
Ей водой родниковой – стихами напиться,
В чистом поле от звона пчелиного глохнуть,
Но ворвалась в грудь пуля не дав даже охнуть.
И сползал я по стенке, шепча тихо: Мама!
Arthur Ginsburg
